После развода Джон оставил общий дом Оливии. Так было правильно. Сам он снял крохотную квартирку в Бруклине. Так он всегда был в зоне доступа для Де Фонтейн, рассчитывая на то, что она это оценит. Что он будет ближе всех и потому в приоритете. Ведь он не был единственным наемником. Да, он прекрасно знал о наличии других, и считал их конкурентами. Вот только эта работа не той сферы, куда мечтают попасть… в прочем, как и армия. Как круто все поменялось, да? Теперь эти люди — его команда. Теперь они связаны одним делом, за которое не стыдно, и существуют бок о бок. Нет, не то слово. Живут. Каждый со своим прошлым, со своими проблемами, но теперь они и решают их вместе. Чаще это проблемы Боба, но не суть. Легче все равно стало. Но переезд в Башню Джон все равно затягивал, сам не понимая почему. В последний раз он был на квартире недели три назад. Хороший срок, коли говорить о том, что ему все меньше хотелось сбегать и прятаться в уединении от этих людей, пытаясь распихать свои мрачные флешбеки по ящикам и убрать подальше. И он уже принял решение, что заберет сегодня остатки своих вещей и сообщит хозяйке о том, что освобождает площадь… но, оставшись наедине с собой, снова рухнул в воспоминания. Обычно люди включают музыку во время уборки, чтобы она заглушала шум пылесоса и делала процесс веселее. Джон для этого слишком серьезный, что и сыграло с ним злую шутку.

Латвия. Погоня за Моргентау. Первое серьезное дело, на которое они с Хоскинсом отправились. Слабоумие и отвага, не иначе. Напускная бравада закончилась, когда Джону в буквальном смысле накостыляли Дора Милаж. Даже не суперсолдаты. А потом Хоскинса не стало. До сих пор в глазах Джона возникает та злосчастная колонна, в которую его кинули. До сих пор он помнит паническое ощущение, когда тело теплое, и пару минут назад дышало, но пульса уже нет. И ярость, застилающую глаза. Он терял сослуживцев, но никогда — таких близких друзей. Он должен был что-то сделать. Должен был отомстить. Теперь это его личная битва. Око за око — саму Карли Джон не настиг, но одного подручного ее лишил. Загнал в угол, навис неотвратимой угрозой… Снова и снова ударяя щитом, пока тот не окрасился в бурый от крови цвет. И это снимали все присутствующие на площади. Возмутительное происшествие! Международный скандал! Но страшнее публичного суда оказывается моментальная карма. Не церемонясь, Сэм и Баки требуют вернуть им щит и буквально силой отбирают его. А потом и не только они. Суд требует того же. Сложить полномочия и исчезнуть. Сказать спасибо, что дело не квалифицировали как убийство и не отдали его под трибунал. А внутри него ни капли стыда. Одно только кипящее возмущение, что половина его жизни перечеркнуто только потому, что он оказался тем, кем его воспитали. Военным на войне, а не дипломатом в тылу. Предложение Валентины, что называется, упало в плодородную почву назревающей депрессии. Но он стал для нее очередным ликвидатором, кто не имеет лица и имени. Не к этому он стремился, но с его репутацией теперь другого ждать не приходилось. И несмотря на то, что работа была и без дела он не сидел, последствия все равно накрывали с головой. Ушел в себя. Потерял интерес ко всему. Раз за разом прокручивал в голове и на телефоне худшие моменты жизни. Будущее казалось беспросветным. Настолько, что делать какие-то повседневные вещи казалось бесполезным. Оливия не смогла на это смотреть и ушла. Правильно сделала. Ребенку будет лучше без такого отца.

И все-таки, до комнат позора Бобби ему было далеко. Потому что из его мыслей можно вынырнуть так же легко и быстро, как и нырнуть в них. Придя протирать зеркало в коридоре, Джон наконец посмотрел в телефон и заметил несколько пропущенных звонков. От Баки, от Лены, и несколько десятков от Рейнольдса. Вот вам и беззвучный режим — пропустишь пол жизни.
— Что случилось? Потерять меня успели? — Первым он набрал Бобу. Тот обязательно отчитается остальным, что с ним вышли на связь. И будет очень гордым, что с ним — первым.